Лестница Соловьева
Feb. 18th, 2015 06:52 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
3merФормула Соловьева
Вот что писал я об этом в одной старой книжке («После Ельцина», 1995): «Предложенная им формула, которую я назвал “лестницей Соловьева”, – открытие, я думаю, не менее значительное, чем периодическая таблица Менделеева, а по смелости предвидения даже более поразительное. Вот как выглядит эта формула: “Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания, тогда естественный конец для него – национальное самоуничтожение”».
Вчитайтесь в эту страшноватую формулу и увидите – содержится в ней нечто и впрямь неслыханное: в России национальное самосознание, т. е. естественный, как дыхание, патриотизм может оказаться смертельно опасным для страны. Неосмотрительное обращение с этим глубоко интимным чувством, демонстративное выставление его напоказ, говорит нам Соловьев, неминуемо развязывает цепную реакцию вырождения, при которой культурная элита страны перестает замечать происходящие с нею роковые метаморфозы.
Нет, Соловьев ничуть не сомневался в жизненной важности патриотизма, столь же необходимого для народа, как для человека любовь к детям или к родителям. Опасность лишь в том, что в России граница между ним и второй ступенью соловьевской лестницы, «национальным самодовольством» (или, говоря языком политики, национал-либерализмом), неочевидна, аморфна, размыта. Но стоит культурной элите страны подменить патриотизм национал-либерализмом, как дальнейшее ее скольжение к национализму жесткому, совсем уже не либеральному (даже, по аналогии с крайними радикалами времен Французской революции, «бешеному») становится необратимым. И тогда национальное самоуничтожение неминуемо. Спустя 14 лет после смерти Соловьева (он умер в 1900 году) именно это и случилось с культурной элитой России. Она совершила, как он и предсказал, коллективное самоубийство, «самоуничтожилась».
Казус Достоевского
О том, как Соловьев пришел к своей формуле, я и попытался рассказать в своем очерке для «Литературной газеты». В 1880-е, когда он порвал со славянофильством, вырождалось оно на глазах, совершенно отчетливо соскальзывая на третью, предсмертную ступень его лестницы. Достаточно сослаться хотя бы на того же необыкновенно влиятельного в славянофильских кругах Достоевского, чтобы в этом не осталось сомнения.
Вот его декларация: «Если великий народ не ведает, что в нем одном истина (именно в нем одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас перестает быть великим народом... Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою... Но истина одна, а стало быть, только единый из народов может иметь Бога истинного... Единый народ богоносец – русский народ». Другими словами, мы, русские, первые в мире. Что это, если не национальное cамообожание?
Декларацией, однако, дело не ограничилось. За ней следовала полубезумная и агрессивная рекомендация правительству: «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Рекомендация сопровождалась пророчеством: «Она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного... Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях... предчувствую, что подведен итог». Сказано полтора столетия назад. А Европа все «накануне падения».
Мало того, неудачливый пророк Достоевский еще и яростно спорил с самим «отцом панславизма» Николаем Данилевским, который, конечно, тоже требовал захватить Константинополь, но полагал все же справедливым владеть им после завоевания наравне с другими славянами. Для Достоевского об этом и речи быть не могло: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях со славянами, если Россия им не равна во всех отношениях – и каждому народцу порознь, и всем вместе взятым?»
Что-то странное происходило с этим совершенно ясным умом, едва касался он вопроса о первенстве России в мире (для которого почему-то непременно требовалось завоевание Константинополя). С одной стороны, уверял он читателей, «Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы», а с другой – наше (то есть, собственно, даже не наше, чужое, которое еще предстоит захватить ценою кровавой войны) не трожь! И не только с Европой, для которой мы вроде бы и живем на свете, но и с дорогими нашему православному сердцу братьями-славянами не поделимся.
Впрочем, в одном ли Достоевском было дело? Разве не стояли так же непоколебимо за войну с рушащейся, как им казалось, Европой и завоевание Константинополя все без исключения светила тогдашнего славянофильства, как бы ни расходились они между собою: и Иван Аксаков, и Данилевский, и Леонтьев? Разве не написал об этом великолепные стихи Тютчев: «И своды древние Софии / В возобновленной Византии / Вновь осенит Христов алтарь. / Пади пред ним, о царь России / И встань как всеславянский царь!»? И разве, наконец, поняли бы мы – и главное, они сами – без помощи формулы Соловьева, каким образом разумные, серьезные, здравомыслящие люди, вчерашние национал-либералы и позавчерашние наследники декабристов, превратились в воинственных и агрессивных маньяков? И почему не в силах были они, имея за спиной гигантскую незаселенную Сибирь, отказаться от соблазна отхватить еще кусок-другой чужой землицы?
Удивительно ли, что потрясен был Соловьев этой бьющей в глаза пропастью между высокой риторикой своих вчерашних товарищей и жутковатой их политикой? Как поступили бы вы на его месте, когда на ваших глазах уважаемые люди, моралисты, философы провозглашали свой народ, говорил Владимир Сергеевич, «святым, богоизбранным и богоносным, а затем во имя всего этого стали проповедовать такую политику, которая не только святым и богоносным, но и самым обыкновенным смертным чести не делает»?
Не менее странно, что столь очевидное и пугающее противоречие между словом и делом нисколько не насторожило последователей (и, заметим в скобках, исследователей) «русской идеи». Никто из них даже не попытался объяснить, каким, собственно, образом за какие-нибудь два поколения наследники декабристов, пусть непоследовательные, пусть сомневающиеся, но при всем том так же, как декабристы, ставившие во главу угла свободу России, превратились вдруг в фарисеев и маньяков, в апологетов деспотизма и империи.
Source.
http://imrussia.org/ru/%D0%B0%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B8%D0%BA%D0%B0/%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE/1482-the-man-with-the-stamp-of-genius-on-his-forehead
Вот что писал я об этом в одной старой книжке («После Ельцина», 1995): «Предложенная им формула, которую я назвал “лестницей Соловьева”, – открытие, я думаю, не менее значительное, чем периодическая таблица Менделеева, а по смелости предвидения даже более поразительное. Вот как выглядит эта формула: “Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания, тогда естественный конец для него – национальное самоуничтожение”».
Вчитайтесь в эту страшноватую формулу и увидите – содержится в ней нечто и впрямь неслыханное: в России национальное самосознание, т. е. естественный, как дыхание, патриотизм может оказаться смертельно опасным для страны. Неосмотрительное обращение с этим глубоко интимным чувством, демонстративное выставление его напоказ, говорит нам Соловьев, неминуемо развязывает цепную реакцию вырождения, при которой культурная элита страны перестает замечать происходящие с нею роковые метаморфозы.
Нет, Соловьев ничуть не сомневался в жизненной важности патриотизма, столь же необходимого для народа, как для человека любовь к детям или к родителям. Опасность лишь в том, что в России граница между ним и второй ступенью соловьевской лестницы, «национальным самодовольством» (или, говоря языком политики, национал-либерализмом), неочевидна, аморфна, размыта. Но стоит культурной элите страны подменить патриотизм национал-либерализмом, как дальнейшее ее скольжение к национализму жесткому, совсем уже не либеральному (даже, по аналогии с крайними радикалами времен Французской революции, «бешеному») становится необратимым. И тогда национальное самоуничтожение неминуемо. Спустя 14 лет после смерти Соловьева (он умер в 1900 году) именно это и случилось с культурной элитой России. Она совершила, как он и предсказал, коллективное самоубийство, «самоуничтожилась».
Казус Достоевского
О том, как Соловьев пришел к своей формуле, я и попытался рассказать в своем очерке для «Литературной газеты». В 1880-е, когда он порвал со славянофильством, вырождалось оно на глазах, совершенно отчетливо соскальзывая на третью, предсмертную ступень его лестницы. Достаточно сослаться хотя бы на того же необыкновенно влиятельного в славянофильских кругах Достоевского, чтобы в этом не осталось сомнения.
Вот его декларация: «Если великий народ не ведает, что в нем одном истина (именно в нем одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас перестает быть великим народом... Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою... Но истина одна, а стало быть, только единый из народов может иметь Бога истинного... Единый народ богоносец – русский народ». Другими словами, мы, русские, первые в мире. Что это, если не национальное cамообожание?
Декларацией, однако, дело не ограничилось. За ней следовала полубезумная и агрессивная рекомендация правительству: «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Рекомендация сопровождалась пророчеством: «Она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного... Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях... предчувствую, что подведен итог». Сказано полтора столетия назад. А Европа все «накануне падения».
Мало того, неудачливый пророк Достоевский еще и яростно спорил с самим «отцом панславизма» Николаем Данилевским, который, конечно, тоже требовал захватить Константинополь, но полагал все же справедливым владеть им после завоевания наравне с другими славянами. Для Достоевского об этом и речи быть не могло: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях со славянами, если Россия им не равна во всех отношениях – и каждому народцу порознь, и всем вместе взятым?»
Что-то странное происходило с этим совершенно ясным умом, едва касался он вопроса о первенстве России в мире (для которого почему-то непременно требовалось завоевание Константинополя). С одной стороны, уверял он читателей, «Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы», а с другой – наше (то есть, собственно, даже не наше, чужое, которое еще предстоит захватить ценою кровавой войны) не трожь! И не только с Европой, для которой мы вроде бы и живем на свете, но и с дорогими нашему православному сердцу братьями-славянами не поделимся.
Впрочем, в одном ли Достоевском было дело? Разве не стояли так же непоколебимо за войну с рушащейся, как им казалось, Европой и завоевание Константинополя все без исключения светила тогдашнего славянофильства, как бы ни расходились они между собою: и Иван Аксаков, и Данилевский, и Леонтьев? Разве не написал об этом великолепные стихи Тютчев: «И своды древние Софии / В возобновленной Византии / Вновь осенит Христов алтарь. / Пади пред ним, о царь России / И встань как всеславянский царь!»? И разве, наконец, поняли бы мы – и главное, они сами – без помощи формулы Соловьева, каким образом разумные, серьезные, здравомыслящие люди, вчерашние национал-либералы и позавчерашние наследники декабристов, превратились в воинственных и агрессивных маньяков? И почему не в силах были они, имея за спиной гигантскую незаселенную Сибирь, отказаться от соблазна отхватить еще кусок-другой чужой землицы?
Удивительно ли, что потрясен был Соловьев этой бьющей в глаза пропастью между высокой риторикой своих вчерашних товарищей и жутковатой их политикой? Как поступили бы вы на его месте, когда на ваших глазах уважаемые люди, моралисты, философы провозглашали свой народ, говорил Владимир Сергеевич, «святым, богоизбранным и богоносным, а затем во имя всего этого стали проповедовать такую политику, которая не только святым и богоносным, но и самым обыкновенным смертным чести не делает»?
Не менее странно, что столь очевидное и пугающее противоречие между словом и делом нисколько не насторожило последователей (и, заметим в скобках, исследователей) «русской идеи». Никто из них даже не попытался объяснить, каким, собственно, образом за какие-нибудь два поколения наследники декабристов, пусть непоследовательные, пусть сомневающиеся, но при всем том так же, как декабристы, ставившие во главу угла свободу России, превратились вдруг в фарисеев и маньяков, в апологетов деспотизма и империи.
Source.
http://imrussia.org/ru/%D0%B0%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B8%D0%BA%D0%B0/%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE/1482-the-man-with-the-stamp-of-genius-on-his-forehead
